Стратегическая солидарность: Как Центральная Азия реагирует на уговоры Кремля

На протяжении последних двух десятилетий центральноазиатские государства пытаются сохранять определенную дистанцию с региональным гегемоном, которым является Россия. Они стремятся соблюдать баланс между хорошими отношениями с Москвой и одновременным сохранением внутренних легитимности и суверенитета. Их подход обусловлен тремя факторами: 1) структурной зависимостью от России; 2) степенью настойчивости Москвы относительно подчинения ее политике; и 3) интересами государств региона в отношениях с прочими государствами и акторами. В тех случаях, когда эти факторы подталкивают центральноазиатские страны в одинаковом направлении, результатом их воздействия становятся видимые проявления солидарности с Россией. В тех же ситуациях, в которых данные факторы противоречат друг другу, правительства рассматривают сопротивление уговорам России в качестве менее рискованного варианта, поскольку сдача позиций могла бы спровоцировать внутреннюю нестабильность. В то время как первый фактор изменяется медленно, влияние второго и третьего, действующих обычно в сочетании, варьируется на протяжении многих лет, и последние значимые перемены наступили с началом третьего срока президентства Владимира Путина.

Той серьезной переменой, которая произошла в третий президентский срок В.Путина, стала антизападная кампания Кремля, стартовавшая после массовых протестов в России в 2011 году и усилившаяся во время украинского конфликта. В ходе этой кампании Центральная Азия подверглась возрастающему давлению, имевшему целью добиться поддержки российской политики как в материальном, так и в символическом отношениях. Какова была ответная реакция государств региона? С 2011 по начало 2015 года их поведение указывало на согласованные усилия по умиротворению российской внешней политики. Однако, как только ситуация в Украине стабилизировалась, центральноазиатские правительства почувствовали в себе достаточно уверенности для того, чтобы вернуться к ранее существовавшему положению. Они стали расходиться с Россией по символическим вопросам, при этом даже делая реверансы в отношении США. В данный момент, когда мы приближаемся к концу 2016 года, Центральную Азию серьезно заботит не столько самоуверенность России, сколько ее ослабление.

Имея дело со сложным соседом

До 2010-х годов позиция Москвы заключалась в предпочтении пророссийских режимов у своих границ и в толерантном отношении к тем режимам, которые не были открыто антироссийскими. Прагматичность такой позиции был очевидной до тех пор, пока революции не привели к власти прозападные правительства в Украине и Грузии. Россия наказала первую возросшей ценой на газ, а вторую – путем использования различных рычагов давления, наиболее значимым из которых была поддержка руководства отколовшихся от Грузии регионов, достигшая кульминации в ходе войны 2008 года. Однако в Центральной Азии влияние фактора расширения НАТО отсутствовало, и Россия не всегда воспринимала свое влияние как несовместимое с интересами Запада и Китая. В отличие от лидеров Восточной Европы и Кавказа, центральноазиатские руководители никогда не проводили открыто антироссийскую внешнюю политику; хотя в Москве, похоже, злорадствовали по поводу свержения киргизского президента Курманбека Бакиева после того, как он изменил своему обещанию о закрытии транзитного центра «Манас».

В последние четверть века центральноазиатским государствам на удивление хорошо удавалось примирять интересы великих держав с помощью управления рисками, прагматизма и подчеркивания своей готовности работать со всеми акторами. Несмотря на свое географическое местонахождение в «зоне приоритетного влияния» России, они сопротивлялись российскому давлению, побуждавшему их уступить свой суверенитет. Они получили миллиарды долларов помощи от США и ЕС, сопротивляясь при этом любым значительным попыткам побудить их к проведению таких реформ, которые могли бы ослабить власть правящих элит. Они сумели получить даже большие китайские инвестиции и инфраструктуру, не отягощенные обременительными условиями. Одним из результатов притока ренты стала поразительная политическая преемственность и поверхностная стабильность.

По мере ухудшения отношений России с Западом и особенно после того, как Путин решил вернуться на пост президента и столкнулся с протестами в 2011 году, требования Москвы к странам «ближнего зарубежья» расширились. Стремясь создать блок в противовес ЕС, Россия приступила к оформлению Евразийского экономического союза (ЕАЭС), идея которого не реализовывалась на протяжении десятилетия. Хотя официальной задачей ЕАЭС было создание зоны свободной торговли и емкого общего рынка, союз воспринимался многими также и в качестве геополитического шага. Экономическое же обоснование для объединения суверенитетов было недостаточно убедительным. Дисбаланс мощи в пользу России создал угрозу формализации неоимпериалистических отношений. Условия постсоветской Евразии очевидно отличаются, к примеру, от контекста создания в 1950 году предшественника ЕС, Европейского объединения угля и стали, – союза, объединившего одинаково крупные экономики Германии и Франции.

Еще одним новшеством стал новый «цивилизационный» поворот Кремля, очерчивающий контраст ценностей между прогрессивным Западом и консервативным Востоком. В России проявлением этой новой тенденции стали законы против ЛГБТ, преследование рок-группы «Пусси Райот», причисление представителей либеральной оппозиции к «пятой колонне». Апелляция к «цивилизационному повороту» первоначально предназначалось внутренней аудитории, однако впоследствии она была распространена на широкий блок, включающий постсоветские и мусульманские страны, а также, умозрительно, Китай.

После аннексии Россией Крыма и обострения противоречий с Западом, устрашение и подражание стали теми двумя механизмами, которые более тесно связывали внутреннюю и внешнюю политику России и стран Центральной Азии. Во-первых, центральноазиатские лидеры, видя то, насколько важна для Путина украинская проблема, могли опасаться наказания (например, ограничений для трудовых мигрантов) в том случае, если они отказались бы следовать в фарватере России. Согласно еще более жесткому сценарию, они боялись вторжения и территориальной аннексии как в Украине в том случае, если их политика вступила бы в серьезное противоречие с российскими интересами; это в особенности касалось регионов и стран с большой концентрацией русских, таких как Казахстан. В соответствии же с механизмом подражания, центральноазиатским лидерам не нужно было бояться Россию; вместо этого они могли либо воспользоваться путинским примером по реализации служащей своим внутренним интересам политики, либо стремиться угодить Путину в ожидании будущих наград. Действие этих двух механизмов на практике порою трудноразличимо, причем логика подражания представляется более убедительным объяснением в тех случаях, когда наблюдается политика солидарности.

Лавирование стран Центральной Азии

Центральноазиатские государства не разделяли российского недовольства Западом и не поддерживали российских территориальных претензий к Украине. Вместо этого, преобладающие реакции этих государств были амбивалентными либо избирательно подражательными. Показателем отношения государств Центральной Азии к конфликту стало их голосование по резолюции ООН с осуждением аннексии Крыма Россией. Согласно некоторым сообщениям, Россия запугивала многие страны перед голосованием, однако резолюция была принята 100 голосами против 11 при 58 воздержавшихся. Несколько постсоветских стран проголосовали за резолюцию, Армения и Беларусь были против, Казахстан и Узбекистан воздержались, а Киргизия, Таджикистан и Туркменистан не голосовали совсем. Азербайджан проголосовал и высказался за территориальную целостность Украины[1].

Последующие шаги центральноазиатских государств показывают различные степени приспособления к российской политике в Центральной Азии: Киргизия и Таджикистан в наибольшей степени поддерживают РФ, Казахстан занимает осторожную нейтральную позицию, а Узбекистан наименее сговорчив. При этом, с течением времени, идет общий возврат к прагматической внешней политике.

Являясь государством, чья судьба тесно связана с Россией, Киргизия, вместе с тем, имела за плечами историю открытости Западу и поддержки демократии и обычно упорно не желала класть все геополитические яйца в российскую корзину. Однако, следуя российскому внешнеполитическому курсу, Бишкек сигнализировал о резком разрыве с Западом, что включало в себя принятие аналогичного российскому законодательства, требующего регистрации иностранных агентов и запрета «гей-пропаганды». Наиболее жесткой мерой стало аннулирование долгое время действовавшего соглашения с США, регулирующего зарубежную помощь; это последовало за присуждением Госдепартаментом награды этническому узбеку Азимжону Аскарову – правозащитнику, попавшему в тюрьму вслед за вспышкой этнического насилия в 2010 году. Данные события происходили в русле антиамериканского политического и медийного дискурса. Эта несвойственная для Киргизии новая повестка дня не оказалась, однако, продолжительной. В конце 2015 года госсекретарь Джон Керри посетил все пять центральноазиатских государств и был тепло принят в Бишкеке. Чиновники говорили о восстановлении хороших отношений с США, а Верховный Суд пересмотрел приговор Аскарову. Законопроекты аналогичные российским, о которых так много писала пресса на Западе, на самом деле так никогда и не были приняты парламентом. С перспективы конца 2016 года эти эпизоды геополитического непостоянства напоминают уже имевшие место в прошлом колебания (разве более интенсивные).

Таджикистан, который, как и Киргизия, сильно зависит от денежных переводов от работающих в России трудовых мигрантов, продолжил существовавшую линию дружественной по отношению к России политики. Ранее он ратифицировал соглашение о продлении российского военного присутствия до 2042 года. В годы, последовавшие за Евромайданом, усилились репрессии против оппонентов и верующих; что можно воспринимать как подражание российским тенденциям, так и в контексте внутренней логики режима. К середине 2016 года Таджикистан посылал сигналы о своем намерении присоединиться в ЕАЭС. Хотя его присоединение к организации добавит России символических очков за еще одного участника, оно вряд ли будет являться результатом целенаправленного российского давления. Его можно считать, скорее, вынужденным из-за того, что все важные торговые партнеры страны, за исключением Китая, уже являются членами сообщества.

Хотя Казахстан и вступил в ЕАЭС одним из первых, соображения суверенитета даже для него обычно превалируют над соответствием пожеланиям Москвы. Стоит заметить, что он отказывается от дальнейшей интеграции в ЕАЭС, включая возможное введение общей валюты. Хотя Россия, вероятно, стремилась к эксклюзивным торговым отношениям, Казахстан предпочел бóльшую открытость. Президент Нурсултан Назарбаев направил официальный запрос в ЕАЭС о том, чтобы его стране позволили углубить торговые связи с Китаем и ЕС. Также Казахстан особенно сопротивлялся присоединению к российским антисанкциям против ЕС, наложенным весной 2015 года, и сохранял отношения с нелюбимым Москвой украинским правительством. Вероятно, поворотным пунктом стал якобы импровизированный комментарий Путина в августе 2014 года, когда российский лидер заявил, что в Казахстане не было государства до 1992 года. Это вызвало резонанс в Казахстане, вызвав реакцию в защиту его суверенитета.

Вопреки общей тенденции, Узбекистан то удалялся от России, то делал мелкие шаги в противоположном направлении. Недавно умерший экс-президент Ислам Каримов был изначально сдержанным по этому вопросу: он не выказывал интереса поступаться суверенитетом посредством присоединения в ЕАЭС. Путин не мог ожидать со стороны Узбекистана полноценной поддержки по крымскому вопросу; при этом нет информации о том, чтобы он угрожал Ташкенту, требуя такой поддержки. Узбекистан не только не делал сколько-нибудь заметных шагов для сближения с российской позицией по Крыму, но и сознательно обратился за инвестициями к Китаю, чтобы компенсировать происходившее из-за экономических трудностей сокращение российского присутствия. Однако к середине 2016 года Узбекистан, похоже, стал ориентировался на Россию в большей степени, чем это было непосредственно после Евромайдана. Списывая давний долг Узбекистана, Россия, видимо, пыталась снова залучить Ташкент в свою орбиту. Общие проблемы безопасности и зависимость Узбекистана от миграции в Россию оставляют окно возможностей для более тесных отношений при условии, что Россия не будет оказывать слишком сильное давление.

Оппортунизм снова правит балом

Принимая во внимание прежнее поведение центральноазиатских государств, едва ли можно сделать вывод о том, что симпатия любого из этих государств к российским идеологическим задачам была более чем внешней. Как это часто случается в подобных случаях, те внутренние шаги центральноазиатских государств, которые соответствовали российским замыслам (закрытие НКО, изображение оппозиционеров террористами, подыгрывание националистически окрашенному фанатизму), служили нынешним режимам инструментами для укрепления внутреннего контроля. Правительствам государств региона было удобно отвечать на критику Запада тем, что эти меры были приняты под давлением России, добиваясь тем самым как внутренних, так и международных побед. На фоне «экспансионистской» России центральноазиатские правители могут позиционировать себя как умеренных и вменяемых партнеров, даже если они продолжают закручивать гайки в своих странах.

С центральноазиатской перспективы более тревожным, чем мстительный и властный Путин, является удручающее состояние российской экономики как следствие низких цен на нефть и причиненного Россией самой себе ущерба в ходе ее конфронтации с Западом. Эти факторы проявляются в Центральной Азии посредством менее щедрого патронажа, падения курсов национальных валют, сокращения способности России принимать трудовых мигрантов наряду с усилением в РФ ксенофобии в отношении мигрантов с неевропейской внешностью. Руководители центральноазиатских государств расплачиваются за свою неспособность проводить такую политику, которая улучшила бы ситуацию с занятостью внутри своих стран, а также за упущенные возможности ослабить зависимость своих экономик от российской. Если мигрантам придется массово возвращаться в Узбекистан, Киргизию, Таджикистан и Туркменистан, то эти страны могут столкнуться с новыми вызовами своей стабильности.

По большей части, те силы, которые подталкивают Россию и Центральную Азию друг к другу, более значительны, чем те силы, которые их разъединяют. При всей своей претенциозности Россия слишком важна, чтобы потерпеть окончательное поражение, и центральноазиатские лидеры опасаются ее дальнейшей изоляции от мировой экономики. Из-за российских внутренних проблем и поглощенности Москвы геополитическими проблемами на западном фланге Центральная Азия на данный момент не является для РФ приоритетным регионом. Это означает, что России нет нужды растрачивать драгоценную твердую валюту на строительство инфраструктурных проектов (плотин) или наказывать центральноазиатские государства за не слишком вопиющие нарушения.  Состояние дел в регионе за два года после Евромайдана больше напоминает, таким образом, прежнее положение дел, с превалирующим в центральноазиатских столицах расчетливым реализмом либо беспринципным оппортунизмом.